Россия и мир

Восстание Пугачёва в историографии Центральной

и Западной Европы первой четверти ХХI в.

Марко Наталици

Pugachev’s uprising in the historiography of Central and Western Europe

of the early 21^st century

Marco Natalizi

(University of Genoa, Italy)

DOI: 10.31857/S2949124X23060019, EDN: NRAHBZ

История Пугачёвского восстания в последние четверть века переживает

процесс переосмысления аналитических категорий, предыдущие 70 лет приме-

нявшихся в историографии. Этот процесс полностью перевернул положения,

считавшиеся прочно устоявшимися, с последующим пересмотром теоретиче-

ских основ, на которые они опирались. Невозможность связать социальную

диалектику с классовой борьбой за контроль над средствами производства рас-

пахнула двери для анализа многочисленных форм конфликта и поставила под

сомнение саму применимость понятия класса к доиндустриальным обществам.

Новые концепции, развиваясь в разное время, разными путями и с разными

целями, проистекали из общего начала - критики марксистской интерпрета-

ции пугачёвщины.

При этом нельзя не отметить мизерное количество исследований о со-

бытиях, посвящённых Пугачёвскому восстанию, в современной российской

историографии. Настолько мизерное, что В.Я. Мауль пишет об отсутствии за

пределами узкого круга специалистов какого-либо интереса к этому периоду

серьёзного социально-политического кризиса, отношение к которому можно

охарактеризовать как смесь неприятия и разочарования¹. Неприязнь возникает

зачастую из-за непонимания сути событий, плохо вписывающихся в процесс

государственного строительства России, усилением политической централиза-

ции и гармонизации законодательства, которая, как утверждается, достигла сво-

его пика при Екатерине II². Как следствие, бунт 1773-1775 гг. представляется

«аварийной случайностью», последней попыткой сопротивления примитивных

сил, враждебных новой форме государственности. Но если в работах послед-

них лет российские исследователи избегали рассмотрения вопросов, связанных

с общей трактовкой повстанческого движения, то за пределами России вопрос

оказался более сложным. В начале XXI в. исследования, посвящённые восста-

нию Емельяна Пугачёва, публиковались главным образом историками Италии,

Мауль В.Я. Российская историография начала ХХI века о пугачёвском бунте (некоторые

аспекты проблемы) // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. 2015.

№ 4(37). С. 160.

Павленко Н.И. Екатерина Великая. М., 1999; Liechtenhan F.-D. Catherine II. Le courage trium-

phant. Paris, 2021.

Франции и Германии³. Я считаю полезным проследить этот путь, поскольку

сегодня можно более отстранённо взглянуть на историографию пугачёвщи-

ны и лучше понять обстоятельства и способы её формирования и дальнейшей

разработки.

Схема классовой борьбы в советской историографии, в течение нескольких

десятилетий дававшая ключ к пониманию смысла восстания, была признана

неадекватной для изучения явления во всей его сложности. Утвердившаяся

в 1920-х гг. и доминировавшая полвека, эта схема сводится к двум фундамен-

тальным понятиям: социальному определению пугачёвщины как величайшей

из «крестьянских войн», когда-либо происходивших в России, и её прогрес-

сивной роли, поскольку в ходе бунта в российских народных массах возникли

первые зародыши революционного сознания⁴.

Однако, пересматривая советскую интерпретацию пугачёвщины как клас-

совой войны между крестьянами и дворянами, американские и западноевро-

пейские историки второй половины ХХ в. подчёркивали другие аспекты вос-

стания. В ходе исследований, начатых М. Раевым, продолженных П. Авричем

и Дж. Александером, а затем А. Каппелером⁵, была предложена интерпретация,

в рамках которой оно понимается в первую очередь как движение за восста-

новление казачьей автономии, подавленное правительством, и протест пери-

ферийных этнических групп и национальностей, которые боролись за умень-

шение контроля со стороны централизованного государства. Проблематика

«защиты древних автономий, особенно в периферийных районах империи»,

и религиозной терпимости как существенных элементов пугачёвского бунта

стала центральной уже в труде Ф. Вентури, посвящённом отзвукам пугачёвщи-

ны в Италии⁶. Согласно этой историографической традиции, восстания такого

рода, даже когда они подпитывались социальными конфликтами и приводили

к положительным результатам, следует рассматривать не как выражение ново-

го порядка, а как сопротивление преобразующей силе государства, связанное

с борьбой за автономию элит и народным протонационализмом.

Одной из наиболее распространённых схем, которой в последние годы от-

даёт прочтение значительная часть историков за пределами России, стала кон-

Griesse M. Popular memory and early modern revolts in Russia. From Razin to Pugachev // Rhytms

of revolt: European Traditions and Memories of Social Conflict in Oral Culture. L.; N.Y., 2017. P. 198-216.

Мавродин В.В. Советская историческая литература о крестьянских войнах в России XVII-

XVIII веков // Вопросы истории. 1961. № 5. С. 24-47; Neutatz D. Die Umdeutung von Razin

und Pugačev in der Sowjetunion unter Lenin und Stalin // Kosakische Aufstände und ihre Anführer /

Ed. M. Griesse, Stuttgart; Steiner, 2017. S. 113-131. Только Н.А. Рожков в 1920-е гг. сформулировал

иную интерпретацию, подчёркивая архаичный и ретроградный характер пугачёвского движения,

обращённого в прошлое и ещё более жестокого, чем гнёт царского правительства (Рожков Н.А.

Методика преподавания истории и история XIX века. Пг., 1918. С. 23; Рожков Н.А. Русская исто-

рия в сравнительно-историческом освещении (основы социальной динамики). Т. 4. Ч. I. Пг., 1922.

С. 8-15; Т. 7. Пг., 1923. С. 77-78).

Raeff M. Pugachev’s Rebellion // Preconditions of Revolution in Early Modern Europe. Vol. 10.

Baltimore; L., 1970. P. 161-202; Avrich P. Russian Rebels 1600-1800. N.Y., 1972; Alexander J.T. Emperor

of the Cossacks. Pugachev and the Frontier Jacquerie of 1773-1775. Lawrence (Kansas), 1973; Kappeler A.

Russland als Vielvölkerreich. München, 1993. S. 132; Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. Das

Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19. Köln; Wien, 1982; Kappeler A. Russlands

Frontier in der Frühen Neuzeit // Frieden und Krieg in der Frühen Neuzeit. Die europäische Staatenordnung

und die aussereuropäische Welt. München, 2001. S. 599-613.

Venturi F. Settecento riformatore, III. La prima crisi dell’antico Regime (1768-1776). Torino, 1979.

P. 160.

цепция, изложенная А. Береловичем. Он делал особый упор на изучение состава

повстанческих сил, чтобы оспорить советскую парадигму крестьянской войны,

одновременно утверждая представление о восстании как о явлении со сложной

структурой. Крестьяне, несомненно, участвовали в бунте, на первых этапах дви-

жения это были посессионные крестьяне, т.е. доиндустриальные рабочие; одна-

ко они играли лишь второстепенную роль⁷. По мнению В. Береловича, пугачёв-

щина, не являясь ни классовым столкновением, ни конфликтом между двором

и страной, была эпизодом сопротивления централизаторской политике Екате-

рины II, лакмусовой бумажкой противоречий многонациональной монархии⁸.

Но даже этот преобладающий в западной историографии тезис, трактую-

щий пугачёвщину как «пограничное» восстание против екатерининской цен-

трализации, оставляет пространство для дальнейшего осмысления. Отказ от

однолинейной перспективы в эволюции современного государства и подчёр-

кивание вариативности путей, приведших к оформлению бюрократической си-

стемы, потребовали обновления традиционной интерпретации конфликта как

необходимого следствия централизации. Понимание неоднозначного характера

государственного вмешательства не позволяет трактовать восстание как сопро-

тивление отдельных классов или некоторых автономных компонентов «про-

грессивным носителям новшеств», внедряемых правительством⁹.

Некоторые оценки последних лет вышли далеко за рамки концепции «по-

граничного восстания», подвергнув сомнению эту парадигму¹⁰. Переосмысле-

ние специфики политического аспекта пугачёвщины является наиболее но-

ваторской чертой этой историографической линии, отдающей предпочтение

интерпретации документов местных общин второй половины XVIII в., адресо-

ванных центральным властям, а также составленных в лагере повстанцев. Ис-

черпание возможности представления социальной истории как «истории лю-

дей без политики» и возвращение к нарративным методам изложения нередко

способствовали переоценке автономии политической сферы¹¹.

На крайности националистических изысканий, которые с 1990-х гг. ин-

терпретировали пугачёвщину как «пограничное восстание» и провозглашали

одной из его причин стремление защитить старые автономии, новейшая исто-

риография ответила возрождением политической тематики, выступив также

против попыток представить его как ретроградное движение¹². В новейших ра-

ботах наметилась тенденция к интегрированию поиска причин бунта с более

тщательной оценкой его долгосрочных и глобальных последствий¹³. В рамках

этой концепции события 1773-1775 гг. рассматриваются как причина ради-

Berelowitch A. Une jacquerie moderne: la révolte de Pougatchev (17 septembre 1773 - 15 septembre

1774) // Revue russe. 2005. № 27. P. 48, 50.

Berelovitch W. Aux origines de l’insurrection de Pougatchev (1773-1775): la cosaquerie russe //

Ruptures de la fin du XVIII-e siècle. Paris, 2005. P. 39-50.

Cecere D. Violenza, resistenze, progettualità politica. La ribellione di Pugačev // Studi Storici.

Ottobre-dicembre 2012. Anno 53. № 4. P. 1017-1025.

Berelowitch W. Guerres civiles et révoltes populaires dans la Russie des XVIIe et XVIIIe siècles //

La Guerre civile. Hermann, 2018. P. 222-224; Plate A. Der Pugačev-Aufstand: Kosakenherrlichkeit oder

sozialer Protest // Volksaustände in Russland. Von der Zeit der Wirren bis zur «Grünen Revolution» gegen

die Sowietherrschaft. Wiesbaden, 2006. S. 353-396.

Natalizi M. Emel’jan Ivanovič Pugačëv: una rilettura // Storica. 2010. № 47. P. 61-102.

Berelowitch A. Une jacquerie modern… P. 51-54.

Griesse M., Barget M. Revolts and Political Violence in Early Modern Imagery. Brill; Leiden; Boston,

2022.

кальных перемен прежде всего на интеллектуальном и транснациональном

уровнях. Становится актуальным тезис, согласно которому последующие вос-

стания являются частью общего интеллектуального климата, созревшего на

«революционных» примерах последних трёх десятилетий XVIII в.¹⁴

Опираясь на недавние исследования, я попробую вернуться к вопросу

о политическом значении восстания Пугачёва, проследить процесс разруше-

ния концепции этнического бунта (не ради оспаривания её обоснованности,

а в качестве предостережения от одностороннего подхода). Критика этой пара-

дигмы привела к частичному отказу от анализа проблем «национальности» или

«пограничного восстания». Историкам необходимо переосмыслить антагонизм,

основанный на политическом опыте конфликта, отказаться от механистичес-

ких описаний российского социального мира и этнического ландшафта, уделяя

повышенное внимание совокупности потребностей, убеждений и устремлений

исторических деятелей¹⁵.

Главным следствием постоянного, хотя и нерегулярного внимания запад-

ных историков к Пугачёву стала тенденция исследовать коммуникативный

аспект политического конфликта, сосредоточившись на языке, выражавшем

требования повстанцев. Этому немало способствовало введение в научный обо-

рот в 1970-1990-е гг. огромного количества материалов, особенно документов

из лагеря бунтовщиков и протоколов допросов следственных комиссий¹⁶. Были

подняты проблемы, ранее отодвигавшиеся на второй план: роль самозванства,

политическое значение восстания, культура пугачёвщины (образы конфлик-

та, предлагаемые самими участниками), выдвигаемые ими социальные идеи

суверенитета, норм и ценностей¹⁷. Именно в такой обновлённой перспективе

некоторые учёные смогли увидеть в насильственных протестах, подобных пу-

гачёвщине, элемент более широкой борьбы, ведущейся на нескольких уровнях.

Речь идёт о политическом измерении бунта, предстающего как способ диалога

о власти и формах её осуществления, как попытка вмешательства подданных

в публичное пространство с целью давления на правительство¹⁸. Среди работ

на эту тему следует отметить статью К. Шарфа, пытающегося переосмыслить

символы, ритуалы, жесты, коллективное поведение, т.е. практики передачи со-

общения противостоящей стороне¹⁹.

Действительно, линия осмысления феномена самозванства, начатая Шар-

фом в очерке 2003 г., оказала большое влияние на европейскую историогра-

Griesse M. Pugachev Goes Global: The Revolutionary Potential of Translation // Reverberations of

Revolution. Transnational Perspectives, 1750-1850. Edinburgh, 2022. P. 13-35; Griesse M. Pugačev-Bilder

vor der Kanonisierung: Transnationale Deutungskämpfe in der Vormoderne // Jahrbücher für Geschichte

Osteuropas. 2017. Bd. 65. № 1. S. 52-72.

Natalizi M. La rivolta degli orfani. La vicenda del ribelle Pugačëv. Roma, 2011.

Документы ставки Е.И. Пугачёва, повстанческих властей и учреждений / Отв. ред. Р.В. Ов-

чинников. М., 1975; Овчинников Р.В. Манифесты и указы Е.И. Пугачёва. М., 1980; Воззвания и пере-

писка вожаков пугачёвского движения в Поволжье и Приуралье / Сост. М.А. Усманов и др. Казань,

1988; Крестьянская война под предводительством Е.И. Пугачёва в Марийском крае / Сост. А.Г. Ива-

нов. Йошкар-Ола, 1989; Емельян Пугачёв на следствии. Сборник документов и материалов / Сост.

Р.В. Овчинников. М., 1997; Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачёвым и его сподвижни-

ками. М., 1995.

Perrie M. «Royal Marks»: Reading the Bodies of Russian Pretenders, 17^th-19^th Centuries // Kritika:

Explorations in Russian and Eurasian History. Vol. 11. № 3. Summer 2010. P. 535-561.

Natalizi M. La rivolta degli orfani…

Шарф К. Пугачёв: император между периферией и центром. К постановке проблемы // Ab

Imperio. 2003. № 1. С. 99-113.

фию последних десятилетий и ознаменовала отход от традиции, склонявшейся

к устаревшему восприятию пугачёвщины как социального или казачьего восста-

ния. Введя в дискуссию справедливую переоценку мифа о «крестьянском царе»,

Шарф помог критически осмыслить многие моменты движения, в частности,

некоторые характеристики изображения государя в документах повстанческо-

го лагеря. Заявив, что образ Пугачёва не имеет ничего общего ни с традицией

московских царей, ни даже с образом «крестьянского царя», а явно отсылает

к петровской имперской традиции, он очистил почву от идеологизирующих

интерпретаций, приписывающих действиям крестьянских масс реакционный

и ретроградный характер²⁰. Несомненным достоинством этого подхода стало то,

что он позволил выявить следы такого «видения власти» восставших, в котором

встреча воспоминаний и воображения даёт жизнь «бескомпромиссной борьбе

за завоевание абсолютной власти в империи» - политическому проекту, своим

общеимперским масштабом выходящему за пределы узкого культурного и соци-

ального кругозора окраин и отдельных народностей²¹. Более того, только прини-

мая во внимание ощущение «брошенности» российских подданных, на которое

указал в своё время Раев и которое подчёркивает Шарф, можно понять реальный

смысл рассмотрения через призму мифа о Петре III петровской традиции, по-

стоянно всплывающей в прокламациях и манифестах Пугачёва, - программы,

предлагавшей царю и государству для защиты своих подданных-«сирот» решить-

ся на вторжение в сферы, в которые те ранее не смели вмешиваться.

Вопросы, поставленные Шарфом, стали отправной точкой для ряда ис-

следований, касающихся «политического» значения мифа о «царе-освобо-

дителе», выраженного в типичных для пограничного и крестьянского мира

формах представлений о государственной модели, сложившейся в результате

петровских реформ и вырождавшейся при преемниках первого императора.

В последнее десятилетие успехом увенчались исследования К.С. Ингерфлома,

посвящённые событиям 1773-1775 гг., где предпринята попытка прояснить

особенности репрезентации власти, а значит, и миф о Петре III, противопо-

ставленный восставшими государству Екатерины. Автор анализирует нюан-

сы концептуального универсума, способного выработать через самозванство

собственную, пусть примитивную и громоздкую, концепцию государственно-

го устройства, в которой последователи Пугачёва видели альтернативу образу

правления Екатерины²².

Книга Ингерфлома - это труд о самозванстве в русской истории. Но, го-

воря о восстании 1773-1775 гг., автор сконцентрировал внимание на «серий-

ном самозванстве». Именно эта особенность, по его мнению, в наибольшей

степени характеризует пугачёвщину. Действительно, решение значительного

числа предводителей повстанческой армии взять имена ведущих представите-

лей правительства Екатерины, сделав положительными героями фигуры тех,

кто скорее был объектом презрения, стало особенностью этого явления. Это

даёт повод задуматься о том, что, учредив 6 ноября 1773 г. в Берде Военную

коллегию, мятежники заложили фундамент для мифа о Петре III, а вместе

с тем и для представления о государстве, более чутком к нуждам и интересам

Там же. С. 100.

Там же. С. 101.

Ingerflom C.S. Le Tsar, c’est moi: L’imposture permanente, d’Ivan le Terrible à Vladimir Poutine.

Paris, 2015.

народа²³. Создание Военной коллегии, где атаман А.А. Овчинников принял

имя гр. Панина, а И.Н. Зарубин-Чика - гр. Чернышёва, обеспечило пугачёв-

цам единую организацию и руководство. Во главе начинающегося бунта могли

встать не отдельные отряды, не казачество, а организованная сила, которая

выдвинет народные требования и будет до конца верна им. Координирование

действий, равно как и вовлечение в восстание всех общественных групп было

необходимо во избежание межэтнического раскола. Военная коллегия в Берде

и штаб Зарубина-Чики в Уфе стали центрами политической коммуникации,

состоявшими из людей, преданных своему делу, готовых собрать и вести за

собой повстанческие силы.

Это направление исследований привлекло внимание историков к двум

важным вопросам. Первый - об устойчивости некоторых категорий, недавно

использовавшихся в западноевропейской историографии для интерпретации

восстания, таких как «пограничное восстание» или «казачье восстание». Не-

смотря на несомненные и многочисленные достоинства, такой взгляд часто

демонстрирует «иконоборческую» логику, реагируя на способы представления

восстания и самого Пугачёва, связанные в основном с интерпретацией восста-

ния в ключе «крестьянской войны».

Второй вопрос подразумевает пересмотр «программы» пугачёвщины и её по-

литического содержания целом. Вновь возникла необходимость переосмысления

интерпретаций социально-экономических, политических и этнических мотивов

восстания. Не случайно новейшие исследования инородческих групп, как, на-

пример, фундаментальный труд Ч. Стейнведеля, заставляют осознать невозмож-

ность выделения единой социальной базы движения, которое, «без сомнения…

началось как казачье восстание и закончилось широким восстанием против кре-

постного права, охватившим территорию от Казани на севере до берегов Кас-

пийского моря на юге и от Тамбова на западе до восточных склонов Уральских

гор. Однако большинство тех, кто сражался с войсками императрицы, не были

казаками, а многие, участвовавшие в мятеже, не были крепостными, и крепост-

ная зависимость им не грозила. Мусульмане в целом и башкиры в частности сы-

грали решающую роль в восстании. Без их участия восстание, скорее всего, так

и осталось бы тем локальным казачьим мятежом, которым руководство империи

считало его изначально»²⁴. На основе протоколов допросов пленных повстанцев

и документов из штаба «Петра III» исследование Стейнведеля раскрывает всю

сложность социальных и этнических процессов, показывает состав инородче-

ских групп, проживавших между средним течением Волги, Камы и Урала. «Баш-

кирские элиты и религиозные деятели заявляли о поддержке Пугачёва ещё до

осады Оренбурга, - констатирует он. - Казалось, они видели в его движении

силу, которая защитила бы их земли и свободу вероисповедания, одновремен-

но снизив налоговое и служебное бремя. На допросе в секретной комиссии по

расследованию восстания Пугачёв позже вспоминал, что башкирский староста

Кинзя Арсланов к началу октября привёл отряд из 500 человек, а в конце ме-

сяца - 5 тыс. человек. К концу 1773 г. башкирские отряды, прибывшие в штаб

Пугачёва, насчитывали от 10 до 12 тыс. человек, что составляло от трети до поч-

ти половины предполагаемой численности повстанцев. Остальные участвовали

Ibid. P. 213.

Steinwedel C. Threads of Empire: Loyalty and Tsarist Authority in Bashkiria, 1552-1917. Bloomington,

2016. P. 70.

в осаде Уфы и других операциях. Из 120 человек, назначенных офицерами “Во-

енной коллегии” Пугачёва, 44 были мусульманскими муллами. Администрация

Уфы подтверждала массовую поддержку Пугачёва среди нерусского населения:

77 из 86 башкирских, 37 из 40 мещеряцких старост и почти все башкирские

дворы так или иначе помогали ему. Похоже, повстанцев поддерживало большее

количество местного населения, нежели сражалось с войсками императрицы

в войне 1735-1740 гг. и восстании 1755 г., что свидетельствует об ослаблении

позиций имперского центра среди нерусского населения»²⁵.

С этими соображениями, однако, тесно связана необходимость осмысле-

ния «видения» повстанческих сил. Разумеется, историки не ставили перед со-

бой задачи отрицать основополагающую роль казачества, давшего начало вос-

станию, и не оспаривали военного значения казачьего ядра или башкирских

воинов²⁶. Но жёсткое отождествление движущей силы пугачёвщины с этими

двумя группами привело к тому, что в оценке «политического» характера бунта

отводилось мало места для осмысления этнического и религиозного факто-

ров. Из многообразия представлений отдельных групп или этносов о своём

месте в государственном устройстве России возникает и утверждается специ-

фическая форма «видения», лежавшая в основе пугачёвщины, на культурном

и религиозном уровне нашедшая отображение в «самозванстве Петра III»²⁷. На

социально-правовом уровне это привело к сожалениям о разрушенной госу-

дарственной модели Петра I, как она воспринималась народными слоями вне

зависимости от исторической реальности - в частности, о подконтрольности

дворянства и покровительстве крестьянским и городским общинам, казачеству

и полукочевому населению со стороны государя и чиновников.

И именно этот вопрос я поднял в моей книге 2011 г. - насколько мне

известно, единственной за пределами России монографической работе первой

четверти XXI в., посвящённой Пугачёвскому восстанию. Это была попытка

изучить представления о власти и, следовательно, миф о Петре III, который

повстанцы противопоставляли екатерининскому правлению, путём пересмотра

роли в восстании казаков, различных категорий крестьян (помещичьих и цер-

ковных, но прежде всего государственных, включавших в себя, помимо рус-

ских, также татар, удмуртов, марийцев, чувашей и мордву), рабочих уральских

заводов и полукочевого населения. В книге анализируются черты мировоззре-

ния, альтернативного екатерининскому государству, несомненно, примитивно-

го, но способного выработать собственную своеобразную концепцию органи-

зации власти, при которой никто не должен иметь незаслуженных привилегий,

Ibid. P. 73.

Berelovitch W. La grande insurrection de Pougatchev (1773-1775): la révolte des primitifs //

Révoltes et révolutions en Europe (Russie comprise) et aux Amériques de 1783 à 1802. Paris, 2004. P. 61-81;

Tucker S. Pugachev’s rebellion (1773-1775) // The Roots and Consequences of Civil Wars and Revolutions.

Conflict That Changed World History. Santa Barbara (California); Denver (Colorado), 2017. P. 139-146.

Что касается истории культуры восстания, то интересное развитие получили выводы В. Бе-

реловича относительно воспоминаний о бунте: «Изучение этой литературы почти не обнаруживает

явной преемственности: иными словами, допросы и свидетельские показания XVIII века не со-

держат намеков на восстания XVII века» (Berelowitch W. Guerres civiles et révoltes… P. 220). Однако

это не означает, что память о восстаниях утеряна. Например, на Дону казаки сохранили предания

о восстаниях, тем более что выступления С.Т. Разина и К.А. Булавина были лишь самыми яркими

в длинном перечне более ограниченных конфликтов, следов которых мы уже не видим. Ведь рас-

сказов и особенно песен, посвящённых Разину, было много - героических и хвалебных. См. также:

Griesse M. Popular memory… P. 211-214.

и служить обязаны даже дворяне. Цель исследования - показать, как в русском

обществе времён Екатерины II чувство «сиротства» (выражавшегося в ощуще-

нии, что государство отдало своих подданных на произвол дворянского сосло-

вия, что постоянно всплывало в наказах, посылаемых в Уложенную комиссию

и в манифестах «Петра III»), приводило к тому, что группы с самыми разными

интересами восставали против характерного для послепетровского государства

дворянского гнёта и чиновной коррупции. Это не было стремлением вернуться

в Московское государство или отрицанием государства как такового, а, как ни

парадоксально, движением в защиту петровской государственности, восприни-

маемой и идеализируемой через призму мифа о Петре III²⁸.

Я исходил из того, что самозванство «амператора Петра III» представля-

ло собой попытку заглянуть в будущее и возвестить о том, что однажды вре-

мя вельмож и коррумпированных чиновников закончится и начнётся новая

эра. Несколько упрощая, можно сказать, что было два восстания: одно доби-

валось восстановления казачьих вольностей, а второе, начавшееся во время

осады Оренбурга в октябре 1773 г. и усилившееся после образования второго

очага в Уфе в декабре того же года, стремилось к изменению самого типа го-

сударства, возникшего и утвердившегося в России при преемниках Петра I,

зависевших от придворной знати. После первых побед благодаря стихийному

распространению движения у различных инородцев и русских крестьян, про-

живавших в регионе между Уралом, Средней Волгой и Камой, возникло общее

видение целей. На горизонте восставших воздвигалось Государство, в котором

собеседником царя была совокупность всех групп, входящих в его владения -

идеальное Государство, в рамках которого русские и представители других эт-

носов стремились к сохранению своего статуса и рассчитывали жить, подчиня-

ясь общим законам²⁹.

Длительная осада Оренбурга не случайно стала переломным моментом

в развитии пугачёвщины: именно необходимость привлечь на сторону вос-

ставших другие народы, а также длительный контакт между группами разного

происхождения под стенами осаждённого города побудили руководство к упо-

рядочению движения и выработке общих требований, основанных на патер-

налистском и всеохватывающем образе императорской власти. Изучение до-

просов арестованных повстанцев и указов, распространяемых ими в городах

и сёлах, позволяет обрисовать «видение» восставших, построенное на мифе

о воскресшем императоре.

На короткое царствование Петра III легко накладывались мифологизиро-

ванные образы самодержца и надежды на справедливое правительство, вни-

мательное к нуждам подданных. Церемониалы, созданные вокруг самозванца,

манифесты и указы, распространяемые его штабом, вопреки устоявшему-

ся прочтению, дают возможность выдвинуть гипотезу о том, что пугачёвцы

оспаривали не имперский замысел Екатерины II и не централизацию власти,

а вырождение этих принципов. Иными словами, не мнимые успехи централи-

заторской политики обостряли недовольство крестьян, а, напротив, её провал.

События 1773-1775 гг. вряд ли можно трактовать исключительно как «казачий

бунт» или «пограничное восстание»³⁰.

Natalizi M. La rivolta degli orfani… P. 62-94.

Ibid. P. 96-162.

Cecere D. Violenza… P. 1019.

Другой аспект - значение пугачёвщины для политических механизмов,

в том числе и за пределами России. Эта тема, наименее изученная в историо-

графии, относится к конструированию публичного дискурса, к борьбе за идео-

логическую гегемонию в национальной и международной публичной сфере.

Речь идёт не только о прямых формах трансляции, но и о косвенных отзвуках,

опосредованных, случайных, в настоящее время привлекающих всё большее

внимание историков. Одним из свидетельств внимания к данной тематике яв-

ляется выход коллективного труда с выразительным названием «Reverberations

of Revolution. Transnational Perspectives» («Отзвуки революции. Транснацио-

нальные перспективы») под редакцией Э. Аманн и М. Бойдена, посвящённого

изображениям переворотов и восстаний, происходивших в других частях све-

та или в более ранние времена, писателями, художниками, интеллектуалами,

а также влиянию образа этих событий на политическую жизнь³¹. Революции

обычно представляются как время новых начинаний и переосмысления всей

политической системы, однако более уместно рассматривать их как повторяю-

щиеся события, отражающиеся в нескольких плоскостях. В своём буквальном

значении слово «reverberations» относится к многократному отражению волн,

света, тепла или звуков от поверхностей. Под «отзвуками революции» подраз-

умевается не просто эхо идей, дискурсов и предметов, но и то, как они отра-

жают и как сами отражаются от идей, дискурсов и предметов других периодов

и мест. Революционная мысль и культура часто влияют на другие регионы,

в свою очередь преломляющие или перенаправляющие их. Революции, кроме

того, могут отразиться и во времени³².

«Отзвуки пугачёвщины» уже несколько лет являются одной из централь-

ных тем размышлений историка М. Гриссе. Он рассмотрел вопрос о том, как

восстание 1773-1775 гг. через свои «отголоски» преломлялось (а иногда иска-

жалось и упрощалось) в мировой общественной мысли, приобретало новые

идеологические значения во Франции или германских государствах. Восста-

навливая нити дискуссии, начатой Вентури, Гриссе проанализировал контекст,

в котором публикации о пугачёвщине, появившиеся за рубежом, нарушили

рисуемую Екатериной II картину подавления восстания³³. Императрица пы-

талась «предать забвению» события недавнего бунта, но заглушить отголоски

восстания за пределами России она не смогла. В статье Гриссе анализируются

две работы, к великому неудовольствию царицы вышедшие в свет за границей.

Первая - «биография» Пугачёва «Le Faux Pierre III», написанная анонимным

автором и опубликованная на французском языке в 1775 г. Здесь бунтарь изо-

бражён космополитом и просвещённым реформатором. Другая работа, веро-

ятно, задуманная как реакция на первую, появилась анонимно на немецком

языке в 1784 г. и представляла собой памфлет о восстании, показывая Пугачёва

безграмотным зверем. Гриссе попытался понять, каким образом эти тексты

были переведены на русский язык, когда появилась возможность обойти цен-

зурный запрет, как отголоски из-за рубежа могли повлиять на внутреннюю

политику империи. Важны и размышления о значении деформации, которую

претерпевает образ событий при реконструкции. В данном случае речь идёт

о французском и немецком контекстах последней четверти XVIII в., о сложно-

Reverberations of Revolution…

Ibid. P. 2.

Griesse M. Pugachev Goes Global. The Revolutionary Potential of Translation // Reverberations of

Revolution… P. 13-35.

сти системы перекрёстных ссылок, позволяющих спроецировать собственные

потребности и идеи, драмы и иллюзии на события чужого прошлого.

Усилия немецкого историка направлены на то, чтобы не замкнуть осмыс-

ление текстов в герменевтическом контуре, изолированном от исторических

и политических реалий. Заслуга статьи Гриссе заключается в том, что он на

конкретных примерах показал сложность взаимосвязи между сюжетом рево-

люционных событий и формированием некой традиции их осмысления. Так,

«биография» Пугачёва «Le Faux Pierre III», адресованная прежде всего француз-

ской аудитории, недавно ставшей свидетелем серии голодных бунтов и их пода-

вления королевскими войсками в апреле-мае 1775 г., построена на завуалиро-

ванном обличении деспотической власти и на размышлениях о преимуществах

демократии. Через серию многослойных сопоставлений складывается понятный

западноевропейскому мыслителю образ: вместо казака-самозванца перед чита-

телем предстаёт космополитичный человек эпохи Просвещения, добросовестно

изучивший все европейские политические системы и конституции, прежде чем

вернуться на родину и бросить вызов Екатерине от имени её свергнутого мужа.

Идея бунта была не только способом категоризации конфликта, но и репертуа-

ром, из которого исторические действующие лица, сбивчиво или ясно, черпали

мотивы и темы, пригодные для своих манипуляций.

Гриссе настаивает на важности «вытеснения» пугающего и тревожного об-

раза восстания как архетипа подрывной деятельности: «Какое влияние оказа-

ла политика “проклятия памяти” на представления о восстаниях? Кто и ког-

да писал о событиях после указа об их предании забвению? В какой степени

международные отражения и сопутствующие акты перевода и их ретрансляции

сформировали образ лидера повстанцев?»³⁴. Отвечая на эти вопросы, Гриссе уме-

ло реконструирует цензурную политику Екатерины, направленную на предание

восстания забвению и на предотвращение угроз, связанных с появлением публи-

каций о нём за рубежом. Автор показывает, как именно этот механизм мог стать

индикатором восприятия революционного характера событий 1773-1775 гг., раз-

рушая сложившийся в историографии образ напрасного и архаичного восстания.

В заключение подчеркну, что пугачёвщина всё ещё заслуживает внимания

историков. Одна из гипотез, на основе которой можно было бы строить её

изучение, состоит в том, что обращение к силе являлось лишь одной из форм

борьбы (хотя и наиболее радикальной), с помощью которой сообщества пы-

тались достичь своих целей, в том числе политических, отстоять собственные

права, интересы и привилегии. Последние исследования показывают, что на-

сильственный протест многочисленных социальных групп, населявших район

восстания, оказался завершающим этапом того, что можно назвать «микропо-

литикой сообщества», в которой различные формы представительства, давле-

ния, убеждения и санкций предшествовали прямым протестным действиям.

Наряду с «революциями» тех лет пугачёвский бунт, благодаря его европейским

отголоскам, помогает лучше понять фазу кризиса старого режима, характери-

зующуюся расширением и соединением общественных сфер, идеологической

радикализацией и политической поляризацией.

Ibid. P. 15.