Иван Аладышкин: Старая и добрая история российского анархизма

Ivan Aladyshkin (Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University,

Russia): The good old history of Russian Anarchism

DOI: 10.31857/S2949124X23060111, EDN: NSQBBI

Казалось бы, в настоящее время недостатка в работах по анархизму нет.

Наоборот, судя по количеству издаваемой литературы, посвящённой как оте-

чественным, так и зарубежным поборникам идей безвластия, наблюдается

своеобразный всплеск публикационной активности. Авторы обращаются к

ис-следованию малоизвестных страниц истории российского анархизма,

осущест-вляют републикации произведений многих его теоретиков,

выпускают сборни-ки документов. Стал широко доступен колоссальный

массив соответствующей периодики. Весь этот разрозненный материал

требовал обобщения с целью перехода на новый этап в осмыслении

истории российского анархизма, при-ближения к более адекватному и

целостному представлению о сущности этого общественно- политического

феномена.

В чём же новизна очередного труда и своеобразного итога многолетней

работы Д. И. Рублёва над различными аспектами заявленной

проблематики? Книга состоит из введения,

12 глав и заключения.

Раскрываются сменяю-щие друг друга периоды развития движения (за

исключением главы об анар-хистской эмиграции, несколько нарушающей

чёткую хронологическую по-следовательность). Такое деление выглядит

оправданным в свете авторского стремления к комплексной

реконструкции истории российского анархизма как

«целостной

теоретической традиции» с определённой преемственностью и общими

специфическими чертами. В то же время избранный подход ока-зался

одним из главных проблемных моментов книги, заметно осложняющим её

восприятие.

Дело в том, что очевидное читателю структурное деление материала сво-

дится лишь к хронологической последовательности. При этом объём

публика-ции по сравнению с трудами предшественников заметно вырос за

счёт ранее неизвестных и редко вводимых в оборот документов, а также

отсылок к зна-чительному массиву исследований. Главы пространны,

отсутствие внутренней

112

разбивки на разделы с характерной для автора страстью к деталям заметно

осложняет ориентацию в потоке имён, дат и описываемых событий. Это не

так страшно тем, кто, как говорится, «в теме» и имеет общее представление

о рассматриваемой истории, но несведущему читателю заранее сочувствуешь.

Создаётся впечатление, что книга написана специалистом для специалистов,

и характер изложения только подчёркивает её элитарный дух.

Страсть к деталям присуща многим историкам и, в случае с Рублёвым,

она впечатляет в небольших работах об отдельных страницах истории анархиз-

ма. Однако в объёмной монографии, посвящённой столь многогранной теме,

эту страсть следовало бы подчинить жёсткому критическому отбору материа-

ла. Между тем автор слишком увлечён темой и порой его подход к селекции

информации основывается, прежде всего, на степени представленности имён

и событий в иных работах по истории анархизма. И уж если Рублёв располага-

ет биографическими данными активистов российского анархизма, обойдённых

вниманием исследователей, то следовало бы сделать пространные отступления

и несколько страниц посвятить описанию их жизненного пути (как в случае

с С. Романовым, И. Гейцманом или Л. Фишелевым). Однако при написании

общей истории российского анархизма это не всегда оправдано. В результате

происходят «разрывы» повествования, а главное - смещение приоритетов, ког-

да даже отдельные ключевые фигуры порой оказываются в тени.

Не стоит списывать обилие цитат, выдержек из документов, биографиче-

ских справок исключительно на культ «фактов», хотя дух его в книге вполне

очевиден. Предлагаемый автором вариант нарратива можно рассматривать как

возрождение в отечественной историографии анархизма повествовательного

подхода (в противовес тенденции к увлечению авторскими оценками, взгля-

дами и концепциями). При этом Рублёв стремится не просто к изложению

фактов и максимально точной передаче содержания источников, но к истории

без схематизации, без отступлений, без ломки исторической процессуально-

сти. В результате же, например, сведения об организационной структуре, чис-

ленности, социальном составе анархистских организаций приводятся в общем

контексте, спорадично и не всегда в соответствии с общими принципами из-

ложения. И без того сложный для восприятия нарратив отягчается отсутствием

дополнительных справочных материалов или приложений (с классификацией

течений, списками организаций и т.д.). К сожалению, нет именного указателя.

Нет и характеристики источниковой базы, а этого очень не хватает, так как

автор собрал богатейший материал.

К недостаткам работы можно отнести и то, что анализ программных и тео-

ретических оснований различных течений и организаций российских анархи-

стов не выделен структурно, не сбалансирован по объёму. Ряд конструктивных

проектов социальных преобразований, как правило, коммунистического либо

синдикалистского толка, рассматривается довольно подробно. На этом фоне

иные анархизмы (например, индивидуалистический или мистический) практи-

чески неразличимы. Гермафродитизму одного из известных анархистских ко-

мандиров времён Гражданской войны - Маруси (М.Н. Никифорова) уделено

куда больше внимания, нежели воззрениям апологетов анархо-индивидуализма.

Анализ теоретических основ привязан, скорее, к тактике и актуальной полити-

ческой повестке движения, что лишь усиливает фрагментарность, раздроблен-

ность репрезентации идеологических положений, общего движения анархист-

ской мысли и развития её ключевых направлений.

113

Сосредоточенность преимущественно на событийной истории, когда связь

между событиями задаётся во многом хронологической последовательностью,

рождает ассоциации с хроникой. Действительно, среди относительно цель-

ных историй российского анархизма работу Рублёва отличает более подробное

и в известном смысле связное изложение событий. Но порой оно недостаточно

систематизировано и обобщено, что особенно заметно в главах, посвящённых

годам революций (главы 3, 7, 8). При этом очевидным преимуществом мо-

нографии, во многом оправдывающим упомянутые недостатки, оказывается

реконструкция на богатом документальном материале истории тех периодов

российского анархизма, которые ранее затрагивались очень кратко либо вооб-

ще оставались «за кадром».

Весомые фактологические дополнения, углублённый анализ дискуссий

в среде анархистов, программных положений их организаций заметны во всех

главах. Особенно следует отметить обзоры и оценки полемики в анархистской

среде по вопросам отношения к Первой мировой войне (глава 5) и револю-

ционному процессу в 1917-1921 гг. (главы 6-8), а также разработку отдель-

ных сюжетных линий, связанных со стратегией и тактикой ряда анархистских

организаций.

Важнейшим достоинством книги, определяющим её безусловную цен-

ность, стали разделы о советской эпохе (середина 1920-х - 1980-е гг.), а также

о периоде анархистской эмиграции (1922-1966). Некоторые сведения об этом

присутствуют в более ранней историографии. Здесь же впервые приведён впе-

чатляющий своей обстоятельностью обзор истории анархизма и его сторон-

ников в СССР и за его пределами. Материалы только упомянутых глав впол-

не можно рассматривать в качестве отдельной монографии. Между тем автор

успешно вписывает их в общий контекст российского анархизма.

Книгу Рублёва можно считать продолжением предшествующих ей обоб-

щающих исследований В.Д. Ермакова и В.В. Кривенького, что в очередной

раз доказывает «живучесть» модели реконструкции прошлого анархизма, сло-

жившейся в отечественной историографии. Эта модель, по сути, определяет

основное русло научных изысканий на протяжении многих лет. Отклонения

от неё довольно редки и встречаются преимущественно на периферийных

участках изучения эволюции анархизма, привлекая внимание прежде всего

специалистов, углубляющихся в изучение философских, культурологических,

лингвистических и других нюансов наследия отечественных апологетов безвла-

стия. Уже для первых его исследователей, а затем и советских историков была

характерна сосредоточенность на анализе революционной практики анархо--

коммунистов и синдикалистов. При этом мирные, литературные формы анти-

этатизма, далёкие от рабочей или крестьянской массы, не вызывали особого

интереса. Схожая расстановка приоритетов просматривается и во всех последу-

ющих объёмных работах по истории анархизма в России.

Исследование Рублёва не стало исключением. Введение к монографии от-

крывается фиксацией двух событий, заставивших «многих, в том числе и мно-

гочисленных претендентов на власть», заговорить о героях книги (с. 6). По-

казательно уже то, что речь идёт не об идеях, людях и даже не о движении,

а о событиях. Выбор последних, очевидно, также не случаен: выделяются вы-

ступление Н.И. Махно против политики большевиков и покушение анархистов

на В.И. Ленина. Возможно, подобный подход обусловлен стремлением Рублёва

привлечь внимание к предлагаемому нарративу и несколько актуализировать

114

его. Бесспорно, оба события - знаковые. Но вряд ли их можно назвать клю-

чевыми для российского анархизма в целом, а «многие» говорили о нём и до,

и после упомянутых событий 1919 г. Да и зачем делать такие очевидные акцен-

ты на борьбе с большевистским режимом? Буквально через несколько страниц

автор заявляет об отказе от рассмотрения анархизма с позиций тех или иных

политических сил, с позиций «победивших» либо «проигравших». Однако вы-

деленные фрагменты эпохи Гражданской войны акцентируют внимание не на

исторических альтернативах (как, судя по всему, полагал исследователь), а на

той же дилемме победителей и побеждённых. Подчеркну, что сегодня эти со-

бытия уже не имеют прежнего значения в истории российского анархизма.

Они были намного важнее для советских историков в их традиционных описа-

ниях противостояния анархистам.

Российский анархизм - предельно эклектичный феномен. Кардинальные

трансформации движения в силу изменения социокультурных условий его су-

ществования в столь нестабильном и динамичном ХХ столетии, поразительное

многообразие порой плохо согласующихся между собой «анархизмов» и форм

их активности - всё это нередко приводит в замешательство. Действительно,

мистический анархизм, укоренённый в декадентской эстетике, имеет мало об-

щего с анархо-коммунизмом, а глубоко религиозное толстовство с его прин-

ципами ненасилия плохо вяжется с Махновщиной. Но повышенное внима-

ние к действию и скромный анализ теоретических основ с игнорированием

литературных форм анархизма приводили к тому, что долгое время из сферы

интересов историков «выпадал» чуть ли не весь неклассический извод изучае-

мого явления, в корне отличавшийся от образа мыслей и действий сторонни-

ков анархо-коммунизма. К тому же в отношении многих течений в россий-

ском анархизме не эффективны стандартные принципы анализа с фиксацией

числа сторонников и групп, периодических изданий, тиражей отпечатанных

листовок, совершённых терактов, экспроприаций и т.п. Заметное изменение

и расширение историографических практик за последние десятилетия даровало

надежду на возможность качественного обновления нарратива, самого харак-

тера репрезентации истории российского анархизма. Однако Рублёв со всей

очевидностью следует устоявшейся научной традиции.

Сохранение в рецензируемой книге прежнего ракурса освещения судьбы

анархизма неизбежно воспроизводит и прежнюю диспропорцию в освещении

различных составляющих движения. Приоритеты авторского внимания оче-

видны уже по заголовкам структурных частей книги. Так, третья глава отве-

дена периоду Первой российской революции, но в её названии - «Расширить

борьбу и направить её одновременно против капитала и против государства

(1905-1907 гг.)» - использована цитата из выступления Кропоткина на стра-

ницах органа анархо-коммунистов «Листки “Хлеб и воля”»¹⁶. Какое отношение

эти призывы имели к ряду анархо-индивидуалистов, мистическим анархистам,

представителям иных течений в анархизме либо в разной степени сочувству-

ющих ему, коих также было не мало? Заголовок следующей главы - «Экспро-

приаторы, подпольщики, эмигранты (1907-1914 гг.)» - заметно сужает круг

лиц, причастных к анархизму. Становится ясно, что практически всё, что не

вписывается в стандартные параметры революционной борьбы, отходит на вто-

Кропоткин П. Революция политическая и экономическая // Листки «Хлеб и воля». 1906.

30 октября. № 1. С. 3.

115

рой и третий план, а если и упоминается, то кратко и вскользь, как нечто

малозначительное.

Безусловно, ни одно из течений неклассического анархизма не сопостави-

мо с масштабами распространения анархо-коммунизма или ролью Махновщи-

ны в Гражданской войне. Между тем, например, с мистическим анархизмом

в разной степени оказались связаны имена таких ключевых писателей и дея-

телей культуры Серебряного века, как Вяч. Иванов, Ф. Сологуб, Н. Бердяев,

Д. Мережковский и др. Все мирные и преимущественно литературные тече-

ния в анархизме остаются его неотъемлемой частью, а главное, они во многом

определяют своеобразие именно российской истории рассматриваемого фено-

мена. Трудно представить, где ещё могло бы произойти смешение идеалов со-

борности с анархистской проповедью безвластия и где ещё мог бы появиться

анархо-биокосмизм. Авторское стремление к реконструкции истории отече-

ственного анархизма как «целостной теоретической традиции» оборачивается

заметным сужением «оптики» анализа. Логика повествования и все выводы,

по сути, «привязаны» к деятельности сторонников анархо-коммунизма и син-

дикализма, что упрощает неоднозначное и многоликое явление. Концентра-

ция же внимания прежде всего на политических аспектах движения не позво-

лила автору выйти на более широкий - социокультурный - уровень оценки

анархизма и его общественного влияния. По крайней мере, практически не

анализируется широкое распространение антиэтатистских и проанархистских

настроений в российском обществе. Конечно, эти вопросы могли бы стать

темой отдельного исследования, но при чтении книги Рублёва подчас склады-

вается впечатление существования лишь непосредственно самих анархистов,

а также их политических оппонентов и защитников соответствующего режима.

Кстати, в последних главах практически исчезают и упомянутые оппоненты

с защитниками.

Вопросы о специфике и своеобразии истории анархизма в России ХХ в.,

о том, что же превращает его именно в российский анархизм, по-прежнему

остаются мало востребованы в обобщающих исторических исследованиях.

Некоторым исключением можно считать довольно спорный «Краткий очерк

истории русского анархизма» П.В. Рябова, вышедший вслед за рассматривае-

мой монографией¹⁷. Но автор книги - философ, а сам очерк далёк от научно--

исторического анализа в строгом его понимании. Историки же сохраняют

верность устоявшимся сугубо фактологическим принципам ретроспективного

анализа деятельности отечественных поборников идеалов безвластия. Судя по

всему, Рублёв, прекрасный знаток источниковой базы, также не ставил перед

собой задачи качественного изменения принципов репрезентации или ракурса

освещения истории российского анархизма. Он сознательно сфокусировался

на расширении событийного ряда, введении в оборот новых материалов, ис-

правлении ошибок и огрехов предшественников, а главное, качественном до-

полнении уже известных и открытии новых страниц истории борьбы за идеалы

безвластия. Таким образом, безусловно заслуживающая внимания книга пред-

ставляет собой значительно расширенную, но знакомую и привычную старую

добрую историю российского анархизма.

Рябов П.В. Краткий очерк русского анархизма. От Феодосия Косого до Алексея Борового.

М., 2020.

116